Гражданское общество и Россия

СОДЕРЖАНИЕ

“” Введение
“” Гражданское общество и Россия
“” Государство – общество – гражданин
“” Гражданское общество и государство в цивилизационном контексте
“” Гражданское общество и государство в постиндустриальном мире
“” Заключение
“” Список литературы

Введение

Понятие гражданского общества относится к числу совсем недавно вошедших в наш обиход – отчасти этим можно объяснить его малую укорененность. По-видимому, даже без специально проведенных опросов можно утверждать, что это понятие все еще пребывает в нашей стране на довольно далекой периферии массового сознания. Тем самым, однако, судьба уберегла – пока – “гражданское общество” от той печальной участи, которая постигла такие понятия, как “демократия” и “рынок”. Неумеренное и неосмотрительное их использование, а главное – контраст между возбужденными этими словами ожиданиями и той действительностью, которая явилась под их оболочкой, привели к тому, что “демократия” и “рынок” приобрели устойчиво негативную окраску в глазах едва ли не большинства россиян. С “гражданским обществом” этого (еще) не произошло, но гарантий на будущее нет.

Гражданское общество и Россия

Было бы любопытно проследить (например, с использованием контент-анализа) историю употребления термина “гражданское общество” в России за годы с начала перестройки. На первых порах это делали с оглядкой, сопровождая обязательным эпитетом “социалистическое” (1). Потом стали понимать все смелее и чаще: с пылкой надеждой на выход из мрака тоталитаризма на лучезарные просторы свободного, самоуправляющегося и “самонастраивающегося” общества, но без сколько-нибудь ясного понимания, о чем идет речь. Определения гражданского общества той поры часто походили больше на описание то ли анархистского андеграунда, то ли “неформальной экономики” (“гражданское общество есть желание и способность людей жить вне решений властей”) (2). Можно было услышать, что заменой гражданскому обществу может служить нация: мол, ту полноту человеческих отношений, которые индивид ищет в гражданском обществе, ему способно дать окружение соплеменников и т. д. Вероятно, это и было одной из причин, по которым публицистическая мода на гражданское общество довольно скоро пошла на убыль.

Как минимум прохладно отношение к гражданскому обществу и правящих политиков (у оппозиционных национал-патриотов оно изначально было не в чести). В сознании “верхов” гражданское общество, по-видимому, ассоциировалось с представлениями о неуправляемой социальной стихии, если не прямо с бунтом (в памяти администраторов, особенно из недавней номенклатуры КПСС, вряд ли стерлись воспоминания, например, о том, как в 1989 г. протестом экологистов был сметен первый секретарь обкома в Самаре, и некоторые другие сходные эпизоды).

Во всяком случае, в правительственных декларациях, в трактовке лозунга “Стабильность!” “партией власти” во время парламентской кампании 1995 г., да и в выступлениях самого президента Б. Ельцина, упоминания о гражданском обществе отсутствуют: его нет ни как ценности, ни как перспективы. В свою очередь, от лидеров “новой волны” (вспомним хотя бы А. Лебедя) можно услышать, что гражданское общество – если не блажь, то по крайней мере роскошь, которую могут позволить себе только тучные страны Запада, но не Россия. Похоже, позиция всей правящей политической элиты в целом выражает своего рода молчаливое согласие с “отторжением завязей гражданского общества” (М. Гефтер).

Допустим, что политиков можно понять. Но вот что пишут вполне академические специалисты: “Длительное подавление гражданского общества существовавшими политическими институтами определило неуправляемый, часто разрушительный характер возрождения демократии в России, вытеснение в сферу стихийного, где единственно возможным способом существования были формы протеста, придало формирующемуся гражданскому обществу конфликтный, агрессивный характер. Оно оказалось ориентированным прежде всего на уничтожение созданных ранее социальных институтов как объективаций сознательного (“несвободы”) и поощрения стихийных тенденций общественного развития (“свободы”). Однако нарастающее господство стихийного во всех сферах общества ныне так же губительно сказывается на формировании и функционировании элементов гражданского общества, как когда-то абсолютизм сознательного” (3).

Гражданское общество неактуально, так как оно помеха с огромным трудом воздвигающемуся зданию российской государственности – примерно так можно синтезировать суть этих и множества других публицистических и научных выступлений последнего времени. Примечательно, что ни на учредительном заседании Академии политической науки, ни на первом заседании Научного совета РАН по проблемам политологии (то и другое летом 2000 г.) гражданское общество, судя по опубликованным отчетам, даже не упоминалось в числе необходимых объектов изучения (4).

Сказанное относится не только к России. На всем пространстве бывшего “соцлагеря” гражданское общество – идеальная конструкция и практика – наталкивается на неприятие политиков (для революционно мыслящих радикал-демократов оно слишком расплывчато и постепенно, в глазах “чистых” либералов, или элитарных демократов, подозрительно отдает популизмом, у националистов вызывает раздражение тем, что “дробит” и отвлекает в сторону общественную энергию, и т. д.) и одновременно не получает достаточной укорененности массовой поддержки со стороны населения.

Некоторые авторы при этом предполагают, что указанный кризис закономерен как итог первой фазы в осмыслении и становлении гражданского общества и предвещает в дальнейшем новый виток восхождения. Возможно, но тем настоятельней необходимость понять причины отмечаемой (при) остановки. Не претендуя на строгость, можно выделить, по-видимому, примерно такие варианты объяснения:

– в процессе осмысления/освоения традиционной, т. е. западной, “модели” гражданского общества на постсоветской почве были совершены ошибки и допущены отклонения (типа тех, что инкриминируются Гайдару по поводу экономических реформ), которые исказили конечный результат;

– гражданское общество, т. е. его единственно известное, западное воплощение, в принципе не подходит России, ибо является плодом, выросшим на совершенно иной, чуждой почве в результате совсем иного, чем наше, многовекового – постепенного и стихийного – развития;

– гражданское общество есть лишь идеалтипическая конструкция: в лучшем случае – некая идеологизированная отвлеченность, в худшем – миф; все попытки его определения и отграничения не случайно вязнут в паутине переплетающихся различений и оговорок, самое большее – знаменуют приближение к цели, ускользающей, как линия горизонта;

– гражданского общества, о котором мы спорим, уже не существует; к моменту, когда эта проблематика актуализировалась на постсоветском пространстве, оно претерпело столь существенные перемены, что ныне его облик, структуры, природа стали совсем иными, чем прежде.

Возможны также комбинации этих вариантов или их частей. Более того, накопление эмпирического и аналитического знания о предмете порождает больше вопросов, чем ответов. Есть риск, что необходимые упорядочение и систематизация смыслов, элементов содержания, интерпретаций того, что мы называем гражданским обществом, способны обернуться своего рода “игрой в бисер”.

Государство – общество – гражданин

Литература о гражданском обществе безбрежна, подходы к его определению многомерны. К счастью, ныне в нашем распоряжении имеются обобщающие работы и пособия, которые позволяют охватить картину в целом. С опорой на них (5) можно попытаться пунктирно прочертить след, оставленный усилиями мыслителей, бившихся над определением понятия “гражданское общество”. Первое, что обращает на себя внимание в этой траектории,- это ее изломы, резкие переходы от одной позиции к другой, диаметрально противоположной, по главному вопросу: о соотношении государства и гражданского общества.

Напомним, что, хотя исходные категории в осмыслении гражданского общества заимствованы из обихода Древней Греции и Древнего Рима – “politeia” (греч.) и “societas civilis” (лат.),- самого этого явления в античном мире не было и быть не могло. “Полития” – по определению – представляла собой нерасчленимо слитное существование общества и государства, гражданина и политика. Не знало этой категории и феодальное общество с его концепцией “органицизма”, обеспечивавшей цельность социума, в недрах которого, впрочем, уже вызревали субъекты будущего гражданского общества: структуры самоуправляющихся городов-коммун, купеческие гильдии, ремесленные корпорации, монашеские ордены и т. д.

Отец современной политической науки Н. Макиавелли практически соприкасался с такого рода образованиями, но мыслил еще, как и подобает человеку эпохи Возрождения, категориями “республиканских добродетелей” (“virtu repubblicane”). Предтечи современной теории государства Т. Гоббс и Г. Гроций придавали огромное значение договоренностям между частными лицами – членами общества, но именно признание автономного существования множества носителей разнонаправленных воль и интересов было для них главным доводом в пользу непререкаемого главенства государства над обществом.

Как вполне различимая самостоятельная политическая категория гражданское общество рассматривается Дж. Локком. Более того, в “Двух трактатах о государственном правлении” Локк, по существу, признает за государством лишь тот объем полномочий, который санкционирован общественным договором между гражданами, сообщающимися между собой – в рамках закона – по собственному разумному выбору. В принципе подобные воззрения были типичны для мыслителей эпохи Просвещения, наиболее пристально анализировавших интересующее нас соотношение: Ш.-Л. Монтескье, Ж.-Ж. Руссо, Ф. Хатчесона, А. Фергюсона и др. По-разному интерпретируя, аргументируя, детализируя положение о гражданском обществе как источнике легитимности государства, они сходятся на признании верховенства гражданского общества над государством.

В отличие от этих предшественников, чьи идеи готовили почву для революций в Америке и во Франции, Г. В. Гегель отталкивался от несовершенства и ограниченности человеческих интересов и отношений в гражданском обществе. Абсолютная свобода в гегелевской системе получала воплощение лишь в Государстве, которое соотносилось с гражданским обществом, как небо с землей.

К. Марксу либеральная традиция (как, впрочем, и “марксизм-ленинизм”) приписывает полное опрокидывание построений Гегеля. Поскольку центральное место в теории исторического материализма заняли производственные отношения, гражданское общество – в такой трактовке – оказывалось просто синонимом базиса, детерминирующего надстройку – государство. “Небо” и “земля” в очередной раз поменялись местами.

В действительности мысль Маркса была не столь плоской. В его анализе (если иметь в виду зрелого Маркса и не ограничиваться несколькими расхожими цитатами) гражданское общество – это та сфера, в которой постоянно происходит превращение, взаимопроникновение буржуа в гражданина и наоборот. Не случайно решение проблемы гармонизации частных и общественных интересов, индивида и социума – решение, которое современники и предшественники искали для наличного общества,- Маркс переносил в неопределенное будущее, “синхронизируя” преодоление (буржуазного) гражданского общества и исчезновение государства как такового (а стало быть, и власти, и политики).

С высоты сегодняшнего дня теоретический спор о дихотомически-иерархическом соотношении государства и гражданского общества, занявший XVIII и XIX века, возможно, несколько отдает схоластикой. Приведенный здесь в телеграфно кратком пересказе, он тем не менее может быть полезен хотя бы как напоминание об историзме: меняющейся, преходящей природе рассматриваемого явления, заставляющей даже самых пылких приверженцев приоритета гражданского общества признавать, что оно не вечно, что в современном мире, где выживание социумов определяется в первую очередь по признаку экономической эффективности, “неясно, как долго еще либерализм и гражданское общество продержатся в фаво ритах” (6).

“Зигзаги” теоретического спора интересны также тем, что отражают не только историю теории, но и – что существенней всего – историю самого гражданского общества, насквозь пронизанную острыми конфликтами, кризисами, наконец, сокрушительными политическими революциями. Это константа эволюции гражданского общества, не подлежащая забвению и нисколько не отменяемая тем обстоятельством, что в унаследованных нами представлениях о нем (по существу, сложившихся в таком виде к концу XIX века) оно выступает как самый действенный фактор интеграции общества, его “сплочения” с государством.

Разработку понятия “гражданское общество” трудно представить себе без вклада последнего из крупных мыслителей марксистской ориентации – А. Грамши. Распространено даже мнение, что именно к его “Тюремным тетрадям” восходит та трактовка гражданского общества, на которую наука опирается вплоть до наших дней. В этой трактовке получил свое первое осмысление драматический опыт “введения” в XX век: мировой войны и революций, гражданской войны и “победы социализма” в СССР, “великой депрессии” и распространения фордизма, антикризисного регулирования и утверждения тоталитарных режимов. В свете этого опыта по-новому оказались прочерчены сами границы гражданского общества: как по отношению к государству, так и по отношению к экономике. “Между (подчеркнуто мною.- И. Л.) экономическим базисом и государством с его законодательством и его принуждением находится гражданское общество (7, р. 1253). Но такая “промежуточность” не означает ни пассивности, ни нейтральности. Гражданское общество воспринимает и преобразует “сигналы”, посылаемые экономикой, делая их внятными для государства, и одновременно активно опосредует “правила игры”, устанавливаемые государством. При этом гражданское общество выполняет эти функции органичней, “деликатней”, чем жесткие структуры государства. Для парной формулы “политическое общество (государство) и гражданское общество” Грамши подбирает следующий синонимический ряд: “сила и согласие, принуждение и убеждение, государство и церковь, политика и мораль,.. право и свобода, порядок и дисциплина” и даже (с “анархическим оттенком”, как он сам оговаривается) “насилие и обман” (7, р. 763; см. также р. 868).

Современник начала превращения классово структурированного общества в общество массовое, Грамши определял совокупность институтов гражданского общества как своего рода “второе”, или “резервное”, государство, способное гарантировать целостность социума даже в условиях катастрофического национального кризиса. Об этом говорит его анализ различий ситуации 1917-1920 гг. в России и западноевропейских странах: “На Востоке государство было всем, а гражданское общество пребывало в первородном и студнеобразном состоянии; на Западе между государством и гражданским обществом существовало верное соотношение, и при дрожи государства сразу же обнаруживалась крепкая структура гражданского общества. Государство было лишь передовой траншеей, за которой находилась прочная цепь крепостей и казематов” (7, р. 866).

Это ставшее хрестоматийным определение обычно интерпретируется как свидетельство того, что Грамши – в противоположность Ленину, отстаивавшему возможность взятия политической власти до и без завоевания гегемонии в гражданском обществе,- уделял этой сфере первоочередное значение как полю развертывания революционной практики. Дело, однако, не ограничивается этим. Если вдуматься, грамшианская формула предвосхищает ту проблему, которая окажется в центре дискуссий о гражданском обществе к концу столетия.