Три повести Павлова

Содержание
Введение
Глава I Повести «Аукцион», «Ятаган», повлиявшие на основные тенденции литературного развития 1830-40 гг.
1.1.Выход в свет сборника «Три повести»
1.2 «Аукцион»
1.3 «Ятаган»
1.4 О писателе
1.5 Значение повестей Н.Ф. Павлова в литературе 19 века
1.6 Поэзия Н.Ф. Павлова
Глава II Повесть «Именины» и становление психологизма в русской литературе
2.1 «Именины»
2.2 Психологический анализ в прозе Павлова
Заключение
Библиографический список
Введение
«Мне даже по совести не приятно, когда хвалят меня, находя в моих повестях то, чего нет, и не видят того, что есть у меня одного»

Автор «Трех повестей» хотя и носил всю жизнь фамилию и отчество крепостного крестьянина, в действительности, вероятно, не был сыном Филиппа Павлова. В этом убеждают некоторые обстоятельства биографии писателя, отраженные в одном из архивных дел.
Мать Николая Павлова, грузинка по происхождению, была вывезена из персидского похода 1797 г. графом Валерианом Александровичем Зубовым и впоследствии, при опале последних фаворитов Екатерины II при Павле I, попала к помещику Владимиру Михайловичу Грушецкому, наложницей которого вскоре стала. В его имении Тамбовской губернии (село Пеньки Елатомского уезда) в конце 1804 г. и родился будущий писатель.
В прошении на имя ректора Московского университета, сообщая, что он «из вольноотпущенных», Н. Павлов указывал, что «обучался в доме родителей: закону Божию, геометрии, языкам, французскому, немецкому и началам латинского». Объем и направление первоначального образования, которое получали тогда, и то не всегда, лишь дворянские дети, и приводит нас к убеждению, что Николай Павлов, равно как и сестра его Клеопатра, были «плодами любви» помещика, а не крестьянскими отпрысками. Об этом же свидетельствуют и условия отпускной, хранящейся в упомянутом выше архивном деле: «Лета 1811 июня в 3-й день действительный тайный советник и кавалер Василий Владимирович Грушецкий отпустил на вечно на волю крепостных своих малолетних дворовых людей Николая Павлова и сестру его, Клеопатру, рожденных после пятой ревизии, от дворового моего человека Филиппа Павлова, остающегося за мною, равно и тех, которые после сего от него, Павлова, рождаться будут обоего пола детей, а оный Павлов достался мне по наследству после покойного родителя моего… Владимира Михайловича Грушецкого».
Освобожденные от крепостной зависимости малолетние Николай и Клеопатра Павловы могли «на основании законов избрать род жизни, какой похотят». По прошению их номинального отца, вероятно, подсказанного помещиком, малолетние «вольноотпущенные» вскоре были зачислены воспитанниками Театрального училища при дирекции московских императорских театров.
По воспоминаниям воспитанников, впоследствии известных актеров, П. Г. Степанова, В. И. Живокини, Ф. М. Потанчикова, А. М. Сабурова, училище при Московском театре было «той суровой школой, пройдя которую можно было подготовить себя … если не к артистической деятельности, то по крайней мере к перенесению невзгод».
Переводческая деятельность, поэтические и драматургические опыты Павлова 20-х годов свидетельствовали о его стремлении к реалистическому методу творчества, склонности к критическому мышлению и социальным обобщениям. С этим же мы встречаемся в нескольких прозаических отрывках начала 30-х годов, которые непосредственно предшествовали его повестям и где круг тем и особенности творческой манеры писателя проявились еще более отчетливо. Значительный интерес представляет «Московский бал», напечатанный в 1832 г. в «Телескопе». В этом небольшом отрывке уже проявились черты, характерные для прозы Павлова в целом. Одним из ее отличительных свойств является противоречивое отношение автора к дворянской среде. Критикуя ее безнравственность, легкомыслие, душевную пустоту, он вместе с тем как бы любуется внешним жизненным комфортом аристократов, его словно привлекает обаяние дворянских титулов. Не случайно впоследствии писатель признавался в своей слабости «считать женщину-графиню чем-то лучше, чем женщину не-графиню»; в повестях из жизни светского общества он с большим вниманием описывает великолепные туалеты какой-нибудь аристократки, изысканную обстановку ее будуара и т.п.
Вместе с тем Павлов уделяет много внимания «бедным людям», лишенным возможности пользоваться теми благами жизни, которые привлекают внимание писателя в его «светских повестях». Его рассказы полны рассуждений о несправедливом общественном устройстве, авторские симпатии
· на стороне тех небогатых и передовитых героев, которые добиваются изменения своего общественного положения.
Моральная победа бедняка Велина над князем Вольским и составляет сюжетное начало «Московского бала», в нем отчетливо проявляются также языковые особенности прозы Павлова с ее афористичностью, обилием метафор, социально насыщенными лирическими отступлениями. Так, например, эпизодический образ фонарщика служит автору поводом для риторического вопроса:
«Почему один не спит, чтобы другому светло было, а другой тратит часы покоя в великолепном доме, которого окна ярко освещены?».
Рисуя бал в одном из богатых особняков, писатель в критических тонах изображает его участников: мужчины и женщины здесь друг друга «выучили наизусть», разговоры не занимательны, наряды «однообразны, как слова, как мысли, как чувства людей, принадлежащих к лучшему обществу». Составление «карманного словаря» его представителей
· работа «не головоломная и недолговременная». В одном из отступлений в данном отрывке автор иронизирует также над шаблонностью характеристик в современной литературе, он доволен, что героиня «Московского бала» графиня Софья не красавица, так как, «описывая красоту, нечего сказать, все переговорено: точно так же, как нечего сказать о месяце, который называли уже и кровавым и бледным, и золотым и серебряным, и скучным и глупым, и молодым и плешивым, и двурогим и одноглазым».
К «Московскому балу» примыкают еще два неоконченных рассказа писателя
· «Родительская печаль» (1834) и «Черный человек» (1835). В первом из них описана сцена в квартире судейского чиновника Андрея Алексеевича, скорбящего о смерти малолетнего сына, гроб с телом которого находится тут же. Молодая жена чиновника беседует со стариком, примечательным «по насилию, с которым он коверкал свое круглое рыхлое лицо, чтоб настроить его под лад с хозяином дома». Они обсуждают вопрос о займе молодому вельможе, который вскоре появляется сам. Вот характерное для Павлова описание его внешности: «Осанка графа пленяла завидной свободой, этой уверенностью в ловкости, в уме, во всех достоинствах, этой роскошью движений, которые даются человеку, если его бабушки живут в палатах и ездят с двумя лакеями».
Небезынтересен и третий ранний рассказ Павлова
· «Черный человек», представляющий собой аллегорический анекдот, где под черным одеянием героя, которым автор объясняет причину всех его жизненных неудач, видимо, следует понимать бедность, неродовитость, отсутствие протекций. Черный цвет здесь
· символ бедности. По форме этот рассказ несколько напоминает новеллы Гофмана, а на русской почве
· В. Ф. Одоевского.
В ходе данного исследования был проведён анализ трудов как современных, так и критиков и писателей того времени, упоминавших в своих трудах заслуги Н.Ф. Павлова. Подробно описывал деятельность Павлова В.Г. Белинский, чётко охарактеризовавший его творчество. Много статей о Павлове было выпущено в свет в таких изданиях, как «Московитянин» за 1842, «Московский наблюдатель» за 1835, «Русская старина», «Русский архив», «Северная пчела».
Современных источников, где можно было бы почерпать информацию о творчестве Павлова, оказалось очень недостаточно, что, к сожалению, затруднило проведение полного анализа творчества данного писателя. Нехватка необходимой информации уже обуславливает собой тот факт, что многие писатели прошлого остаются не запечатлёнными в памяти следующих поколений.
История русской литературы должна расширяться не только за счёт выведения «из небытия» безымянных авторов далёкого прошлого, но и путём изучения писателей сравнительно недавнего времени, творческий путь которых по различным причинам не получил всестороннего освещения.
Поставленная нами цель определила структуру работы, состоящей из введения, двух глав и заключения.
В дипломной работе мы предприняли попытку по-новому взглянуть на творчество Павлова 1830-х г., анализируя «Три повести» в контексте его собственного творчества, а также в контексте русской литературы того времени.

Глава I Повести «Аукцион», «Ятаган», повлиявшие на основные тенденции литературного развития 1830-40 гг.

1.1.Выход в свет сборника «Три повести»

В 1835 г. в Москве, в типографии Н. Степанова, была отпечатана книга «Три повести» Н. Павлова с виньеткой, изображающей пораженного кинжалом дракона, и латинским эпиграфом: «Domestica facta» («Домашние дела»). Это издание сразу же привлекло к себе внимание современников начиная с цензурного комитета, который вначале вообще «сомневался пропустить» книгу, а, дав разрешение, «назначил к исключению все те слова, кои показались» цензору «или слишком резкими, или столь обоюдными, что могли подать повод к превратным толкованиям».
По словам И. И. Панаева, повести Павлова «произвели фурор при своем появлении». «Отечественные записки» отмечали, что «издание было расхвачено в короткое время». «Я читал в некоторых домах «Ятаган»,
· писал Павлов Н. В. Чичерину,
· и, куда ни покажусь, мне все говорят о «Ятагане»».
«Прочитав вышедшую в Москве книгу под заглавием: Три повести Н. Павлова, я считаю обязанностью донести до Высочайшего Вашего Императорского Величества сведения, что о сей книге начинают говорить с различных сторон»,
· докладывал Николаю I министр народного просвещения С. С. Уваров. Повести Павлова получили высокую оценку Пушкина, Гоголя, Тютчева, В. Одоевского, критиков Белинского и Чернышевского. Об этой книге существует обширная литература, которая правильно объясняет ее успех социальной остротой художественной трактовки таких «запретных» в то время тем, как крепостнический произвол и армейское самоуправство. Важно также подчеркнуть художественные достоинства книги, которые в соединении со злободневностью содержания сделали ее подлинным событием в литературно-общественной жизни 30-х годов.
Успех первого сборника окрылил автора, и он стал готовить новую книгу, решив положить в ее основу повесть «Маскарад», опубликованную в том же 1835 г. Однако различные обстоятельства отвлекли его от задуманной работы, и новый сборник, куда помимо «Маскарада» вошли повести «Миллион» и «Демон», появился только в 1839 г. Шесть законченных повестей Павлова, составляющих самую ценную часть его художественной прозы, целесообразно рассмотреть исходя из тематического принципа, что поможет более точному определению историко-литературного значения писателя.
1.2 «Аукцион»
«Аукцион» – повесть-миниатюра из жизни света. Живописный очерк, «щёгольской и немного манерный при всей его наружной простоте», как писал о ней Белинский.
История мести молодого светского человека неверной возлюбленной рассказана изящно и с блеском; авторская ирония даёт почувствовать призрачность, мимолётность, «аукционность» светских отношений.
«Аукцион есть очень милая шутка, – писал Пушкин, – лёгкая картинка, в которой оригинально вмещены три или четыре лица.
· А я на аукцион
· а я с аукциона
· черта истинно комическая».
«Аукцион», так же как и «Миллион» и «Маскарад» является повестью о жизни светского общества. Хотя некоторые современники и считали Павлова основателем этого жанра, в действительности светская повесть активно разрабатывалась в 30-е годы и имела, в частности, такого видного представителя, как Марлинский. Подобно героям его произведении, персонажи светских повестей Павлова обычно лишены внутреннего развития. Правда, в отличие от Марлинского, герои которого, как правило, действуют в соответствии с какой либо одной приданной им чертой, Павлов зачастую показывает сосуществование в человеке противоречивых свойств характера. Так, например, ради мести оскорбившей его красавицу герой повести «Аукцион» отказывается от обладания предметом своей страсти; жена Левина (в повести «Маскарад») сочетает супружеское счастье с затаенной любовью к другому; герой повести «Миллион» с риском потерять невесту идет на явно непосильное для него испытание, и т. п.
При общей схожести критического отношения к светскому обществу Марлинского и Павлова повести последнего более социальны, в них глубже вскрыты общественные противоречия, реальнее показаны условия жизни представителей высшего общества. Следует также отметить, что в большинстве случаев герои произведений Павлова лишены высоких общественных идеалов, они заняты только собой и безразличны к участи окружающих. Причина этого, на наш взгляд, заключается, однако, не в отражении здесь определенных автобиографических черт, как то принято думать, но прежде всего
· в той среде, в которой писатель брал прототипы героев своих произведений. В группе светских повестей характерной в этом отношении является «Маскарад», основной персонаж которого смотрит на мир с глубоко эгоистической точки зрения. Он, например, потрясен вестью о смертельной болезни жены только потому, что «еще так с ней счастлив». В образе Левина, равно как и в персонажах «Аукциона», автор обличал мнимое глубокомыслие и нарочитую разочарованность «московских денди, Чайльд Гарольдов, Онегиных», подчеркивал эгоистическую основу их мироощущения.
В обществе, нравы которого являются предметом описания в светских повестях Павлова, браки совершаются по расчету, семейная жизнь полна фальши и лжи, истинные лица супругов скрыты маской. «Маскарад»… Мало связанное с внешним развертыванием сюжета, название данной повести оправдано внутренне и имеет глубокий скрытый смысл.
Ошибочным в этой связи представляется и акцент некоторых исследователей на свойственной Павлову «зависти» к людям «отборного общества», которая якобы определяет отношение писателя к ним, потому несостоятельно, например, утверждение Шевырева, что автор «Аукциона» «хочет сбросить с пьедестала великосветскую женщину». В действительности характеристика Павловым «женщины в свете», при всей тяге писателя к «избранному обществу», выводится не из «зависти», а из хорошо познанных им условий жизни описываемой среды. Об этом достаточно красноречиво говорит, например, многозначительный эпиграф к той же повести «Аукцион», взятый Павловым у французского литератора Кастиль Блаза (1784
·1857): «Я нахожусь в положении той молоденькой девушки, у которой подруга спрашивает точный список ее возлюбленных:

· Я хорошо помню Огюста, голубоглазого Шарля, Эдмонда, Альфреда, маленького художника и высокого врача, но после этого я запутываюсь».
Небезынтересно отметить, что именно эта повесть Павлова вызвала особенно разноречивые оценки. Так, если Шевырев писал, что автор «Аукциона», изобразив женщину тогдашней России кокеткой и любительницей сомнительных наслаждений, исказил современность и «унизил свой талант», то Пушкин считал, что повесть эта есть «легкая картинка, в которой оригинально вмещены три или четыре лица». «Живым, мимолётным эпизодом из жизни общества» назвал «Аукцион» Белинский, отметивший также, что здесь автор «больше, нежели где-нибудь, в своей сфере».
Возвращаясь к сопоставительной характеристике Марлинского и Павлова, отметим еще определенную стилистическую близость между их повестями из светской жизни, хотя слог первого отличается большим разнообразием приемов. Так, к диалогу, которым свободно владеет Марлинский, Павлов почти не прибегает; характер персонажей его произведений раскрывается обычно в рассказе о них автора или какого-либо третьего лица. Вместе с тем для языка обоих писателей характерно обилие каламбуров, метафор, а порой и нарочитая изысканность выражений, словесный орнаментализм. В качестве примера сошлемся на описание Ольги в повести Марлинского «Испытание» и на портрет княгини Софьи в повести Павлова «Миллион».
У Марлинского: «Он любовался её стройным станом, ее аттическою формой рук, и высоким челом, на коем колебались гроздья русых кудрей, и яхонтовыми очами, в них сквозь дымку мечтательности сверкали искры души, вместе гордой и нежной; ее лицом, на коем разлит был тонкий румянец, как юное утро мая, и невинная беспечность с глубокою чувствительностью; брови её так выразительно были подняты дугою, уста ее так мило сомкнуты улыбкой, казалось, она усмехалась девственным мечтам своим, сознанием пробуждающейся любви; казалось, она ловила взорами отдаленное в очарованный круг фантазии, которая, подобно часовой стрелке, пробегает время и пространство, не удаляясь от средоточия своего сердца … и все было прелестно в ней…, и волшебство звуков, проникающих душу, и красноречие безмолвия, и пленяющее взор. Это не было уже земное существо для Гремина; это был идеал совершенства».
У Павлова: «Софья отделялась от сестер … взглядом, походкой, движеньем лорнета, складкой платья,
· отделялась, как тот, кто пущен действовать, кто носит в груди призванье на подвиг, как тот, кто говорит,
· от того, кто слушает, как отделяется авангард от резервного корпуса… Ее прекрасный рост пришелся по двум векам, мирил два поколения: она была не до того уже высока, чтоб нынешний мужчина не осмелился поднять глаз на нее, побоялся бы вздумать о ней во время вальса,
· и не до того мала, чтоб достойный потомок екатерининских времен не мог славно пройтись с ней мазурку. Рост, отмеченный, если хотите, пошлостью умеренности, рост средний… ноги княгини ступали верно, но, казалось, им не нужно было опираться крепко, казалось, в ней столько легкости, что она могла держаться на воздухе, и столько силы, что малейшее прикосновение к земле было для нее достаточной опорой. Глаза ее не сияли томностью, не обладали этим врожденным свойством голубого цвета, которое можно приобресть, смотря целый век на один и тот же предмет», и т. д.
Впрочем, подобных громоздких сравнительных конструкций, затемняющих смысл и понимание описываемого, у обоих писателей немного, их повести из светской жизни написаны в целом в пределах литературной нормы той эпохи.
Более характерной для сравниваемых авторов является любовь к морализующим афоризмам, придающим их произведениям определенный оттенок дидактизма. Вот несколько соответствующих примеров. Из Марлинского: «Вечно люди осуждены гоняться за игрушками; одно детство счастливо ими без раскаяния»; «Затылок есть чердак человеческого разума, в который сваливают весь хлам предрассудков»; «Визитные карточки
· печатные свидетельства, что посетитель радёхонек, не застав вас дома», и т. п.
Афоризмы из повестей Павлова: «Глаза и уши
· доносчики души»: «Оправдываться
· не значит ли признаваться?»; «Свет чувствует тотчас независимого человека и торопится льстить тому, кого не в силах унизить до лести»: «Чем долее кто жил, тем более имел времени прожить»; «Живые люди занимательнее мертвых наук»; «Усердие помочь мешает часто успеху» и т. д.
Следует, таким образом, признать факт определенного влияния Марлинского на светские повести Павлова, что проявляется преимущественно в их дидактизме, афористичности слога, в манере письма этих писателей. Влияния Марлинского, как известно, не избежал тогда в той или иной степени почти ни один писатель.
В целом же по сравнению с более ранними образцами светской повести произведения Павлова данного цикла более социальны, связь персонажей с породившей их средой очевиднее.

Преемственность мотивов повестей Павлова из светской жизни заметна у ряда крупнейших русских писателей. Так, еще Аполлон Григорьев отмечал определенное сходство между Павловым и Лермонтовым. Конкретизируя это наблюдение путем сравнения «Княгини Лиговской) (1836) с «Аукционом» (1832), Н.А. Трифонов подчеркивает, что «сходство между павловской и лермонтовской повестью простирается порой до мелочей». Приведя убедительные примеры разительных совпадений в описании героев, обстановки действия и т. п., исследователь приходит к обоснованному выводу, что можно говорить «если не о непосредственном влиянии Павлова на молодого Лермонтова, то во всяком случае об общем для обоих писателей жанре светской психологической повести с похожими героями, положениями и сюжетными линиями», а также можно считать Павлова «одним из предшественников Лермонтова в разработке им психологической повести».
Отметим, что Лермонтова с Павловым сближает и тяготение к байронически-онегинскому типу, который, впрочем, по свидетельству Герцена, был тогда весьма распространен в литературе, «встречался во всех романах и во всех поэмах, которые имели хоть некоторую популярность». Своего рода младший брат пушкинскою Онегина, герой «Маскарада» Левин является сверстником лермонтовского «Героя нашего времени», многие из его авторских характеристик могут быть отнесены к Печорину. «От него веяло холодом, в котором есть какое-то пугающее величие»,
·читаем у Павлова, подчеркивающею также «страстный ум», «причудливую душу» и «рассуждающее сердце» Левина. Он «не чувствовал призванья пойти в мученики к какой-нибудь плодотворной идее». А Печорин говорит о неспособности своего поколения «к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного своего счастья».
Можно также отметить присущее сравниваемым писателям критическое отношение к героям своих произведений, причем у Павлова авторское отъединение от персонажа даже более ощутимо. Значительную роль в повестях обоих писателей играет образ доктора
· скептика и резонера, генетически восходящий, как и многие другие аксессуары светской повести 30-х годов к Марлинскому. Отношение героя «Аукциона», говорящего княгине: «Я от вас ничего не хочу… мне вы, другая…все равно»,
· напоминает отношение Печорина к Негуровой или княжне Мери. Все это и позволяет говорить не только о тематическом сходстве, но и об определенном влиянии, которое оказали светские повести Павлова на прозу Лермонтова, оценивать их как существенный этап в развитии русской повести, шедшей по пути критического осмысления дворянско-крепостнического общества и его «героев».
1.3 «Ятаган»
Явным диссонансом в изображении военной среды прозвучала повесть Павлова «Ятаган», автор которой всегда возмущался принятым обычаем – описывать «только великие подвиги русской армии», дивиться ее администрации, хвалить и славословить, писать «не чернилами, а розовою краской».
В центре «Ятагана»
· драматическая история разжалованного корнета Бронина, ярко повествующая о том бесправии, в котором оказывался человек, надевший солдатскую шинель. В тех исторических условиях, когда еще были живы разжалованные декабристы, вопрос этот был далеко не праздным. Бронин проделывает путь, обратный истории героя «Именин». Молодой жизнерадостный офицер влюбляется в княжну Веру, за которой ухаживает командир расположенного в окрестности полка. Из-за пустой ссоры Бронин убивает на дуэли столичного адъютанта и попадает рядовым в подчинение к своему сопернику, который под благовидным предлогом приказывает его высечь. Не стерпев обиды, Бронин убивает полковника и, варварски наказанный за это, гибнет под розгами. Княжна «исчезла, может быть, в одиночестве печали, а может быть, в ослепительных, неясных переливах блистательного света»; мать Бронина сошла с ума.
Так же как в «Именинах», в этой повести, несмотря на романтическую исключительность сюжета, отражены черты реальной действительности николаевской эпохи, приподнят край той завесы, которая скрывала от «непосвященных» армейские порядки. Жестоким и невежественным человеком изображен полковник, образ которого близок грибоедовской характеристике военачальников той поры. При криках «вольно или смирно» в голосе его появлялось особое «одушевление». Пользуясь приемом ретроспективной подачи материала, Павлов пишет о времени, когда «военные … торжествовали на всех сценах: от паркета вельможи до избы станционного смотрителя», когда «все благоговело перед мундиром или бредило мундиром». «Для мундира родители сажали сына за математику и хлопотали с дочерью; для мундира лелеяла девица богом данную ей красоту; для мундира юноша собирался жить». Однако этот стилистический прием не мог обмануть современников, испытывавших гнет военной монархии Николая I, когда, по выражению историка В. Соловьева, «Россия была отдана в жертву преторианцам».