Испания в ЕС

1. Традиции и внешняя политика: опыт постановки проблемы

В глазах многих Испания предстает страной, в жизни которой огромную роль играют традиции: в этом смысле с Испанией, чье богатое событиями прошлое уходит в глубь веков, в сегодняшней Европе может сравниться, пожалуй, лишь Россия. По бытующему издавна мнению, путешественник, пересекающий Европу с Запада на Восток, начинает и заканчивает свое странствование изумленным созерцанием двух вечных тайн, двух сфинксов – иберийского и славянского.
Вполне понятно, что тезис “Испания – совсем другая” (“Espana es difcrente”), образ загадочной страны с вековыми традициями стал удачной рекламной формулировкой испанского туризма, – одной из прибыльных, начиная с 60-х годов, отраслей экономики страны. Однако, безусловно, этим далеко не исчерпывается содержание испанского традиционализма, особенно в том, что касается взаимоотношений страны с остальным миром.

1.1. Понятие внешнеполитической традиции
Но что же такое традиция? Сейчас это понятие используют очень широко, его часто можно встретить в специальной литературе и публицистике, прочно вошло оно и в современный политический лексикон. Тем не менее проблема традиции вообще, ее места и роли в массовом общественном сознании или, как иногда говорят, в исторической памяти народа до сих пор остается недостаточно разработанной. Отсутствие четкой общепризнанной дефиниции указанного понятия дает простор для разнообразных и порой противоречивых его толкований, создает опасность превращения понятия “традиция” в расхожую категорию, применяемую всегда, когда не хватает конкретных и точных определений, и, естественно, приводит к тому, что это слово склоняют на все лады.
Среди самых удачных подходов и интерпретаций феномена “традиция” наиболее удачным нам представляется так называемое “субъектное” ее. понимание (термин известного польского культуролога Ежи Шацкого): на первом алане здесь находится не функция передачи из поколения в поколение тех или иных ценностей данной общности, не передаваемый объект (то есть то, какие именно ценности подлежат передаче), а отношение данного поколения к прошлому, его согласие на унаследование или же протест против этого. При подобном оценочном подходе “традиция – это те образцы ощущений, мышления и поведения, которые ввиду сьоей действительной или мнимой принадлежности к общественному наследию группы оцениваются ее членами положительно или отрицательно”.
Внешнеполитические традиции – это сложный комплекс ценностных ориентации, представлений о специфике своего общества, его истории, его взаимоотношениях с другими государствами и этносами; это стереотипы восприятия обществом себя, окружающего мира и своего места в нем.
По словам И.Г. Малашенко, который но сути дела “открыл” для отечественной науки эти тему, сила внешнеполитических традиций как «устойчивых способов отношения к внешнему миру, закрепленных в национальном опыте», тяготеет над общественным сознанием, придавая ему известную инерцию. Представления и стереотипы такого рода устойчивы и привычны; вместе с тем и они подвержены изменениям, прежде всего потому, что изменяется их оценка (будь то положительная или отрицательная) общественным сознанием. Свойственная общественному сознанию инерция дополняется, таким образом, предрасположенностью к изменениям.
На первый взгляд, сложно представить себе наличие единой традиции общества в целом, крайне неоднородного во всех отношениях. Однако такие традиции, несомненно, существуют. Носят они коллективный, более того, национальный характер и разделяются, как правило, большинством жителей страны, независимо от их социальной, политической или этнической принадлежности. То, что это проявляется наиболее ярко в сфере внешней политики и межгосударственных отношений, неудивительно: ведь именно в этой области государство ведет себя в наибольшей степени “как представитель всей нации, как олицетворение национального суверенитета, как выразитель интересов общества в целом”. Да и само общество, разделенное по множеству признаков различного свойства, в подходе к внешнему миру обладает известным единством, строя свои взаимоотношения с ним согласно принципу “мы-они”, “свои
· чужие” и ощущая собственную специфику прежде всего в сравнении с другими.
Пример Испании показывает, что этническое многообразие отнюдь не означает отсутствия единой нации, а своеобразие процесса становления испанской нации, специфика геополитического положения Испании, ее роль в системе международных отношений предопределили наличие общеиспанских традиций во внешней политике.

1.2. Общеиспанские традиции и феномен регионализма
Сложившаяся к XVI в. испанская абсолютная монархия возникла раньше, чем в других феодальных государствах Западной Европы, и появилась “в самом чистом виде”; однако она встретила серьезные препятствия на пути централизации. Географические особенности Испании изначально способствовали естественному обособлению ее провинций и регионов. В процессе формирования испанской нации местные различия, сколь малыми они ни были, неизбежно приобретали региональный характер, формируя уникальную картину испанского регионализма.
Образованная в виде военно-политического союза молодых христианских государств, объединенных задачами Реконкисты5, абсолютная монархия оказалась не в состоянии ликвидировать существование такого феномена, как испанский регионализм. Понятие национального единства поначалу не могло быть достаточно ясно осознано в Испании. Реальностям позднего европейского Средневековья вообще не соответствовали такие понятия, как “Испания” или “испанское государство” в их сегодняшнем смысле. Исторически Испания складывалась как сообщество королевств на Пиренейском полуострове (“Las Espanas”), каждое из которых отличалось своеобразием, имело опыт самостоятельной борьбы с арабским» завоевателями и обладало широкой автономией по отношению к Кастилии – одному из наиболее крупных государственных образований, занявшему центральное место в формировании испанской монархии и империи и в их управлении.
Что же все-таки смогло соединить отдельные и отличные друг от друга регионы и культурные общности в единую картину испанской нации? Нельзя, по-видимому, дать какой-то однозначный ответ на этот вопрос, ибо процесс формирования национальных государств сам по себе представляется явлением крайне сложным и неодномерным. Вместе с тем, можно с уверенностью сказать, что одним из решающих моментов явился этан территориального расширения испанских владений в период империи (XVI-XVIII столетия), когда Испания, по словам философа Хосе Мариаса, пыталась обрести себя как “сверхнация”6. Именно контакт с внешним – “нсиберийским” – миром (причем не просто контакт, а господство в этом мире) позволил жителям полуострова ощутить себя единым целым и осознать свою неповторимость. “Выйдя за пределы Полуострова, иберийцы – кастильцы, каталонцы, галисийцы, эстремадурцы, андалузцы и другие – при контакте с иными народами ощутили себя как нечто единое, в то время как в период Реконкисты разделение шло по религиозному принципу – христиане и мавры, а в процессе конфронтации с центром акцент делался на принадлежность к историческим провинциям”.
Нельзя не упомянуть и о том, что в процессе формирования испанской нации и государства свою консолидирующую роль играло конфессиональное единство страны – недаром испанские теологи видели в католицизме органически присущую Испании форму национального сознания. Испанский католицизм является формой веры, характерной лишь для этой страны, и составляет один из компонентов специфической цивилизационной модели. Историк Америке Кастро, доказывающий в своих многочисленных работах, что в формировании сознания и национального характера homo hispanicus (а в широком смысле – в становлении испанской цивилизации) приняли участие три различных компонента – христианский, мусульманский и иудейский (что и придало Испании самобытность и кардинальное отличие от остальных народов Европы), утверждает, что объяснение испанской религии следует искать в тесном сплетении христианства и иудаизма на протяжении почти восьми веков испанской истории. Интегрирующая роль католицизма, ставшего официальной религией иберийских народов еще в эпоху варварских завоеваний, с особой силой проявилась в ходе Реконкисты; арабы-мусульмане были религиозными антагонистами для жителей христианского полуострова. Зарождающееся общеиспанское самосознание поначалу носило привычный средневековому образу мышления конфессиональный характер и лишь потом нашло устойчивое оформление в результате политического объединения.
Религиозная пера и влияние церкви вплоть до недавнего времени составляли в Испании одно из основных направлений политической социализации общества и в конечном счете способствовали укреплению чувства национальной общности
всех испанцев.
Длительное господство монархии (благодаря имперским амбициям династии Габсбургов испанцы во многом и смогли ощутить себя нацией), освященное специфической этикой испанского католицизма, способствовало укреплению в общественной жизни страны связей “вертикальных” (по типу “господин-слуга”) в ущерб “горизонтальным”, более свойственным гражданскому обществу. Фактически, в отличие от большинства современных государств Запада, где гражданское общество было необходимым пространством для формирования наций и национальных государств, в Испании аналогичные процессы, имели в своей основе скорее традиции.
Во многом благодаря традициям региональная специфика не была ассимилирована процессом становления единой испанской нации, и регионализм остался одной из наиболее ярких черт испанского общества; в то же время общество и государство сумели “удержать в узде” центробежные проявления регионализма. В результате мы имеем дело прежде всего с взаимодействием различных региональных субкультур как результирующей функционирования общей системы отношений “центр-периферия”.
Капиталистическое развитие Испании и формирование общеиспанского рынка содействовали дальнейшему объединению нации, однако усиливающаяся неравномерность экономического развития (аграрный “центр” и индустриальная “периферия”) превращалась в фактор дезинтеграции. Выражением конфликта центра и периферии стал подъем регионалистских движений на рубеже нынешнего и прошлого столетия.
В годы франкизма настойчивое желание руководства страны видеть в любом проявлении национальных чувств выступление против режима и тенденцию к сепаратизму дало обратный эффект: движение за автономию поднялось не только в исторических регионах (Каталония, Страна Басков, Галисия), но и по всей Испании, явившись частью оппозиционного франкизму движения. При этом демократия в глазах оппозиции подразумевала и предоставление территориальной автономии.
Стремление покончить с жесткой централизацией, доставшейся в наследство от эпохи франкизма, успехи процесса автономизации, новое место страны в мире изменили структуру отношений “центр-периферия”. Если раньше, как считают многие испанские исследователи и политические деятели, пребывание страны на “окраине” капиталистического мира стимулировало порой даже сепаратистские устремления определенных кругов региональной буржуазии (прежде всего, баскской и каталонской), то теперь политическая, экономическая, военная и культурная интеграция страны в систему Запада позволила региональным элитам действовать не только на общеиспанском, но и на международном уровне.
Деятельность испанских регионалистских партий проходит в рамках парламентской борьбы и носит цивилизованный характер. Сепаратистская деятельность террористических организаций и группировок националистического толка воспринимается большинством населения Испании однозначно негативно. Например, всеми признается тот факт, что баскский терроризм не мог не оказать отрицательного воздействия на экономическую ситуацию в провинциях Страны Басков, – одних из самых развитых и богатых в Испании, дестабилизируя там внутриполитическую обстановку и создавая угрозу как для предпринимателей региона, так и для потенциальных инвесторов. К тому же даже сама возможность политической независимости регионов чревата опасностью возникновения внутрирегиональных тенденций к сепаратизму.
Процесс автономизации в постфранкистской Испании открыл возможности для предоставления значительных полномочий регионам и внесения изменений в конституционно-правовую организацию механизма принятия внешнеполитических решений. Нынешняя конституция страны относит вопросы внешней политики и сбороны к исключительной компетенции государства. Однако законодательные ассамблеи региональных автономных объединений или сообществ, образованных в целом в соответствии с прежним делением страны на провинции и исторические области, могут представлять в парламент и правительство законопроекты, а статусы автономных сообществ предусматривают для региональных правительств выполнение договоров и соглашений лишь в тех областях, которые отнесены статусами к компетенции сообщества. Предусматриваются также право на получение информации о выработке международных договоров и соглашений, законопроектов о таможенном контроле, возможность ходатайствовать перед центральным правительством о подписании международных договоров и соглашений в области культуры и т.д. Подобные права автономных сообществ не отрицают положений Основного закона страны о признании неделимого единства испанской нации. Вместе с тем в них можно увидеть черты средневековых “фуэрос” – особых прав самоуправления, которые гарантировали ранее независимым христианским королевствам на Пиренейском полуострове известную автономию от Кастилии: создатели конституции 1978 г. позаботились об известной нейтрализации несанкционированного регионального недовольства политикой центра и предусмотрели специальное право контроля за внешней политикой Мадрида со стороны автономных сообществ.
И все же особенность нынешней Испании заключается в ярко выраженной определяющей роли центрального правительства в ведении государственных дел. Контролирующие полномочия генеральных кортесов (испанского парламента) играют скорее обслуживающую, консультативную роль, а сам парламент едва ли тяготеет к функции противовеса исполнительной власти. Вероятно, подобная форма правления является наиболее приемлемой для Испании, где тенденции регионализма и партикуляризма столь сильны, что более целесообразным представляется их “приглушение” через волю единого правительства, нежели чрезмерное высвобождение через сильные представительные структуры законодательной власти. Маневренность Мадрида в международных делах может до некоторой степени ограничиваться определенными возможностями влияния на внешнюю политику центра со стороны автономных сообществ. Однако это влияние простирается на решения центрального правительства ровно в той мере, в какой это не противоречит общеиспанским интересам на международной арене. Права и полномочия регионов не ограничивают внешнеполитических амбиций Мадрида, ибо сами эти амбиции представляются достаточно скромными. Тем самым поддерживаются динамизм и взвешенность внешней политики, а также баланс между наиболее передовыми (“европеизированными”) и менее экономически развитыми (“исламизированными”) регионами страны, испытавшими в ходе своей истории воздействие различных культур и цивилизаций.
Традиционным в процессе формирования и осуществления внешней политики Испании остается институт королевской власти: король символизирует собой единство нации и преемственность исторических традиций. Не случайно конституционная формулировка гласит: король – “символ единства и постоянства”. Причем важно подчеркнуть, что это – не дань традиции, а своеобразная гарантия ее сохранения. В этом смысле роль короля в Испании фундаментально отличается от функций монарха, скажем, в Великобритании, где королевская власть сегодня – скорее ритуал, часть исторического наследия. Конституционный смысл роли испанского короля сопоставим скорее со смыслом известной формулировки американской конституции: “Мы, народ Соединенных Штатов…